Lynx

Gender:
Male
Longevity:
8 years 6 months
Posts:
4129
Sympathies:
474

Location: Усть-Пердющенск

Torrent stats
Химическая кастрация
8 июня 1954 покончил с собой основатель информатики, теории искусственного интеллекта и самого термина «компьютер» Алан Тьюринг. 31 марта 1953 года Британским судом он был приговорен к химической кастрации путем внутривенного введения женского гормона эстрогена. Обвинение – непристойное поведение, выражающееся в связях с мужчинами.
От автора. Рассказ основан на реальных событиях, но является формой художественного их осмысления.
-1954 год. Лондон.
8 июня.
Ты хочешь знать о химической кастрации? Конечно. Ты ведь боишься ее. И от страха твои бедра с силой смыкаются, ладони инстинктивно дергаются вниз. Ты, может, даже воображаешь, как мрачный доктор с переливчатым шприцем втыкает тебе иглу прямо туда. И еще тебя связывают, превращая в беспомощного спеленатого ребенка, плачущего взрослыми слезами. Доктор строг как уличный музыкант, мимо которого ты протопал, забыв оплатить его скрипучие трели.
Глупо, что я вижу тебя.
А я вижу тебя. Хотя я прилип взглядом к тени от каминного пожара. Ты на другом конце жизни уже закопал себя в пледе. Клетчатом и шерстяном, потому что снова промозгло, и ты прячешься в уюте.
Ты ждешь письма.
А я не могу тебе писать бумажные письма. Они свидетели-обвинители. Они вывернули меня перед судьей. Тот считывал с белесых листков мое «люблю» с видом, будто пил уксус. Мне жаль его, жаль тебя и твоего друга, обворовавшего мою квартиру. Зачем? Он ничего не украл, только тебя у меня, меня у моей жизни, не считая еще горки фамильных побрякушек. Затем пришли полицейские и забрали с собой письма и «люблю».
А я пытался глупо улыбаться, когда они решительно и неслышно устремились через меня к письменному столу. Я для них воздух. Нет, я для них вонь из клозета. Я понимаю. Клею глупость на лицо, чтобы они видели меня, дурачка. И вместо того, чтобы забрать «люблю» в виде доказательства моего преступления, весело бы поржали, вот так – иххи-хи – ха-ха, гляньте, да он тупой дебил, чего с него возьмешь!
Но я оказался еще тупее дебила, те не мечтают. И в этом их превосходство. Мои мечты о смехе смел со стола похожий на толстого пьяного клоуна полицейский и его жирные пальцы. Я был готов целовать их, если б это могло остановить. Я бы сказал ему – Джонни, я тебе оближу жир с пальцев, только не бери эти бумаги. Только не…
- Только не двигайтесь – просипел он мне через плечо, - стойте, где стояли.
Я стоял. Письма исчезли, остался жир.
И голова, пока еще моя, во всяком случае, я чувствую себя только в своей голове. А больше нигде. И пишу тебе эти письма там же. Звуки трутся друг о дружку – швырк-швырк. Беззвучно. А ты всегда смеялся, когда я неслышно шептал тебе «люблю». Ты склонялся к моему уху и фыркал. Щекотно, я ежился, ты удерживал мои плечи – Алан, Алан – правильно твоя верхняя губа по нижней шлепает.
Я верю, ты слышишь меня. И сидишь сейчас в своих уютных шерстяных клетках на другом конце мира, смотришь прямо в меня. Твой взгляд во мне. Он хочет видеть мою казнь. Мою химическую кастрацию. Это было…
31 марта.
Я стоял перед судьей и дрожал. Пальцы подскакивали на трибунке и выбивали слабую бум-мелодию. Вроде тех, что поют американские гастролеры - Let my people go! … Отпусти мой народ!, - просил хор во мне, а мне же отчаянно хотелось засипеть – мой народ, отпусти меня! Но и народ и королева, и судья были против меня. Все они и их «против» заразили меня лихорадкой, меня плюхало, как мусор на волнах Темзы – туда-сюда.
- Возьмите себя в руки, - приказал судья. Он морщился и ненавидел меня.
А как я мог взять себя в руки, если они упрыгивали? Приказ человека в черных складчатых облачениях показался мне странным.
Он понял, что нет смысла дожидаться, пока мои трясущиеся руки меня же и успокоят. У него ведь мало времени, у всех судей мало времени, оттого они такие сердитые.
Он отлепил от меня злой взгляд, поднял листок со стола и спросил:
- Вы признаете себя виновным?
Я должен был сказать «да». Меня научили, как обезьяну в цирке кивать лохматой башкой. И толпа бы звонко забила в ладоши, лопаясь радостью. Людям нравится потерянный вид кающегося грешника, ведь чужой грех всегда тяжелей и оправдывает свой собственный. Но я так хотел быть дурачком, что стал им. И забыл. Забыл о дрессуре, о том, что следователи учили меня – ты виновен. Я ляпнул судье:
- А в чем я должен признаться?
Мой вопрос превратил судью в бульдога, у него появилась сотня складок, а маленькие глаза провалились прямо в них. Как положено бульдогу, он рыкнул:
- Не стройте из себя идиота! Все вы прекрасно помните! Ответьте – вы занимались сексом с мужчиной?
Сексом? Разумеется, я вспомнил это слово. Оно обозначало тебя в пабе, громкий джаз, крошки от хрустящей булки на моих твидовых брюках. Ты ел как поросенок и по-американски бесстыже смеялся. То были крошки от твоей булки и смех от твоих глаз. Да, это был секс. Когда ты начал смахивать с меня крошки, осыпая взамен – сори, мистер, извините. И потом был секс, когда мы поймали друг друга за взгляды и держались ими минуту-две-три… А затем мы забыли это слово, да и все другие слова то ли у меня, то ли у тебя в доме, или в квартире, в гостиничном номере. Какая разница? Но это все равно был секс.
Тогда он не пах бульдожьей злобой судьи. И обвинениями. Я никогда не думал, что секс может пахнуть иначе, чем ты. Молоком вперемешку с пивом, табаком и сыростью Темзы, в тебе одном.
И все это был секс.
Я сознался – да, господин судья. Я занимался сексом с мужчиной.
Тот смягчился, разгладился и сменил рык на сытое урчание:
- Так значит, вы признаете себя виновным?
Вина. Вина была моей матерью, у нее выщипанные ниточные брови и того же вида губы, только белые. И голос – одинокая звенящая струна поломанной гитары. Когда она выговаривала мне, после того случая на последнем курсе Шербонской школы. Меня с другом застукал профессор в пустынном вечернем классе. На следующий день узнала моя мать:
- Алан, - бренчала она металлом, - ты вершишь страшный грех. Ты лишаешь меня будущего, внуков, правнуков, дней, лет счастья, детского смеха и всего того, чем живут нормальные люди.
С того дня я понял, что всех чего-нибудь лишаю. Я не мог отлепить взгляд от одноклассника и лишал свою мать смысла жизни. Мы с ним взялись за руки и лишили профессора бодрого посвистывающего настроения. Взамен обратив его в вопль:
- Поганцы! Что вы делаете!? Это отвратительно!
Я лишал своих коллег возможности задать вопрос – ну, как протекает беременность у твоей милой женушки? Вместо этого я встречал их скользкие любопытные взгляды себе в глаза-подбородок-грудь-сторону. Им было неудобно со мной, так же, как неудобно было бы видеть отливающего у забора пьяницу. Я был их стыдом, а сам стал виной.
Вина заливала меня жгучим малиновым варевом, когда я не смог ответить на взгляд девушки с хрустальным именем Элиза. Прелестное создание – так ее называла моя мать.
- Почему? – немым взором пытала Элиза меня в парке. Перешептывание лип рассеивало солнечные лучи и мою весну. Стало зябко, я не знал, что ей сказать. Вопросы зависли липкой паутиной:
Почему она не будет моей невестой?
Почему я не смогу целовать ее руки и дышать ее ароматом?
Бесконечные «почему» оплели меня и лишили возможности отвечать. Я мог бы с головой окунуть ее в мои воспоминания. Но испугался, что она утонет.
Захлебнется в моей памяти. Мне исполнилось четырнадцать, когда я узнал, что сердце умеет метаться и прыгать. Стоит только светловолосому мальчику или его имени – Крис, Кристофер, промелькнуть где-то рядом со мной. Ему было столько же, сколько и мне, он носил клетчатый костюм и мои взгляды. И вздохи. И мечты.
В пятнадцать я поцеловал его и испортил настроение профессора. В восемнадцать я испортил свою жизнь, упав и разбившись на осколки в мужской постели.
Я не мог бороться с этим и молчал в ответ на ее «почему». Краснея жаром, покрываясь мурашками от зябкости.
Наверное, это и была моя вина. Все вместе – жар, сырость, скользкие взгляды людей, звон одинокой струны в моих ушах. Хотя я долго принимал вину за неудобство. Такое же, какое чувствовал один мой коллега, приходя на службу в разных ботинках. В черном и коричневом. «Неудобно», - стеснялся он под хихиканье сослуживцев. «Неудобно», - ежился я, молча переживая немые вопросы хрустальной девушки Элизы.
31 марта мне доказали, что это вина. И я признался судье – да, я виновен. Виновен.
Судья обрел сытое удовольствие, а с меня невидимая рука сорвала костюм вместе с исподним. Оказывается, вина умеет красть одежду, так же, как толстый полицейский украл мои письма и «люблю», а твой друг украл фамильные побрякушки и мою жизнь.
Тот, кто пять минут назад был бульдогом, стал урчащим котом. Он долго рассматривал меня, голого, и в глазах проблескивали смешки. Так смеются дети, когда видят бредущего одинокого нищего. Они кидают в него камни, и торжествуют над его убожеством.
Приговор был булыжником:
- В отношении таких, как вы, имеются варианты выбора наказания. И я уполномочен предложить вам такой выбор. Он прост – либо тюремное заключение, либо химическая кастрация. Вы понимаете, о чем я говорю?
Да, я понимал. В меня впервые заползла улыбка – мне предлагали свободу выбора. Из двух альтернатив. Не так давно я придумал математическую машину, цель которой проста как эта самая свобода. Машине предлагаются два вида информации. Она должна сравнивать и выбирать, одновременно решая задачу. Я представлял ее – вот у машины есть читающая голова, как у меня и у тебя, как у всех. И жизненный путь – прямой, как шоссе, по краям которого дубки и липки и тополя – факты. Машина-голова лениво ползет по шоссе и считывает, забирая в себя все, что может. У нее есть жизнь – математический алгоритм. И машина живет, думает, выбирает. Вот она остановилась, удивилась и шепнула – знаешь, я думаю тополь прекраснее дуба. Или наоборот. Я хотел создать машину, умеющую делать выбор. Самостоятельно, как должен был сделать я. Помню, носился со своей машиной, весь в горячке и восторге. Надеюсь, верю, - бормотал я каждому встречному, - это важно для нас всех!
Кто-то назвал новорожденную машину моей фамилией. А я вычитал занимательное слово – компьютер. И мечтал пересадить моего логического младенца в компьютерное тело. Машинный мозг, питающийся информацией обретет форму и… Когда-нибудь он заговорит и скажет – я выбираю. И чем тогда он будет отличаться от тебя или меня? Ведь он обретет свободу, а не свобода ли делает нас людьми?
А сейчас я сам стал машинной головой. Машиной-Тьюрингом. Смешно.
Судья прервал мою улыбку нетерпением:
- Итак, что вы выбираете?
Свобода обратилась в страх. Страх родился образом тюремного смрада. Я потерял способность думать, меня корежили воображаемые лица истощенных узников в кандалах. В серых робах, застывших гримасах отупения и равнодушия. Они гремят своими цепями и забыли, что когда-то были людьми. Они привыкают к вони, вшам, серым стенам, убивающим мир.
Видимо, я слишком долго тонул в тюремных ужасах, и судья прервал мою панику:
- От себя могу вам посоветовать второй вариант наказания. Вы будете жить, как жили, заниматься научной деятельностью. Все же общество ценит ваш вклад в науку Англии, открытия и изобретения в области математики, логики, теории информации. Ваши коллеги утверждают, что вы талантливый ученый и можете прославить нашу страну. Химическая кастрация путем ежедневного введения в ваш организм соответствующей дозы женских гормонов – эстрогенов просто снизит вашу потенцию. Она постепенно и безболезненно устранит мужскую половую функцию вместе с извращенным влечением. Но вы останетесь человеком, ученым, будете жить и работать, как привыкли. Конечно, под медицинским контролем.
Да, да, я хотел остаться человеком. Слово «химическая» вернуло мне тепло. Я любил химию, с первого курса в школе. А меня ругали педагоги… Ну почему, не понимаю, почему за любовь всегда ругают? Из-за любви к химии я убегал со скучных занятий, где я не узнавал ничего нового. Потому что ни геометрия, ни математика, не были тайнами, я понимал их. Мне было интересно другое – как например, из водорослей получить йод. Я чувствовал себя волшебником, потому что получал этот йод. Слюнявил учебники для старших курсов, измучил все тетради формулами. Мне было одиннадцать лет. А на меня жаловались и корили – неслух, непоседа! Постоянные замечания ровным острым почерком педагогов в журнал – не дисциплинирован, не слушает, витает в облаках. А в пятнадцать я нырнул в теорию относительности, мне было плевать на замечания. Я жил будущим, новыми открытиями… Я верил, что смогу сделать что-то важное для науки. Для людей.
Кастрация. Это слово я тоже узнал в школе. И оно отшвырнуло меня в средние века. Я видел гравюру – мы с приятелями проникли в библиотечный тайник и в книжку по истории. Там холодела жутью картинка – привязанный к столу голый узник, у которого инквизиторы щипцами вырывают мошонку.
- Кастрируют! – задохнулся любопытством и отвращением один мой друг и сжался.
И я сжался за трибуной, руки дернулись вниз, чтобы защитить…
- Выбирайте! – приказал судья, снова обратив меня в машину.
Тюрьма или химическая кастрация? Я не хотел быть отупевшей замурованной скотиной, я хотел оставаться человеком. И приносить пользу. И оживить мыслящую машину. Пусть ценой своего греховного влечения, по мнению судьи, живущего внизу моего живота.
Я выбрал химическую кастрацию.
Тогда я еще не понимал, что выбрал казнь.
Кара пришла ко мне следующим утром в виде стерильной сестры милосердия. Вокруг были врачи, но я видел только ее. Высокая, прямая, безапелляционная, как Фемида, она несла в руках лоточек.
У нее был абсолютно бесцветный, металлический голос. Теперь я знаю, как говорит набор медицинских инструментов. Как говорит мой палач – гормон эстроген. Прозрачная жидкость в крошечной ампуле.
- Дайте вашу руку, - приказала Фемида.
Укол был болезненным, но больно было не от стягивания резиновым жгутом. Не от иголки, дырявящей мою кожу. Чужеродное существо заползало в меня…. Я как будто воочию видел, как испуганно пытаются убежать лейкоциты. Как вопят о помощи андрогены. И погибают, потому что помощи ждать неоткуда.
В первые дни я ничего не чувствовал и даже немного воспарял духом.
- Вроде, не так страшно, - бормотал я своему отражению, оно кивало и подмигивало, - не унывай! Ты ведь жив, и копошишься в лаборатории, переговариваешься с формулами. Только ради этого стоит жить!
Но уже через неделю я ощутил в себе холод. Наверное, так раненый солдат чует прохладный металл осколка в своем умирающем теле.
Я умирал постепенно. Сначала я умер для науки. Директор Департамента кодов, где я работал с предвоенных лет бросил мне – мы не нуждаемся в ваших услугах.
Я вздрогнул, я не понимал. А он утыкал глаза в угол стола, под лампу. Усмешка перекосила его лицо, и у меня с языка чуть не сорвалось:
- Не врите! Вы же хотели сказать – вон отсюда, кастрат! Пошел вон, преступник, извращенец!
Лучше бы так. Но он врал и прятался, а я состарился, сгорбился и ушел.
Брел по гулкому растянутому коридору… Вот в этой аппаратной я в 40-м придумал алгоритм раскодирования германского шифровального устройства - Энигмы. Немцы гордились своей шифровальной системой, считая ее неуязвимой. А нас – слепыми щенками. Мы и были слепцами, это позволяло немцам разрушать наши города. Вдувать в них смерть самолетами Люфтваффе. Я не вылезал из своего бюро, пока не создал декодирующую «Бомбу», она и взорвала Энигму вместе со всеми попытками ее усовершенствования… Этот же директор наградил меня улыбчивым – вы, Алан – просто гений дешифровки.
А теперь – вон отсюда, кастрат.
В университете меня еще какое-то время поддерживали и даже взяли на поруки. Смешно. Взять на поруки. Что это? Поручиться, что я больше не буду грешить, любить, чувствовать аромат молока с пивом и влажностью Темзы? И, если кто-то попытается стряхнуть с моих брюк крошки, я кисло сморщусь и буркну – отстаньте. Я ведь кастрат.
Они обещали это руководству.
Они, мои друзья, коллеги… Помню, в 51-м мы ездили в Манчестер и я увидел ее. Огромную алгоритмическую вычислительную машину, ее называли компьютером. Приятели весело и бурно хлопали меня по спине, гоготали – Алан! Это же ты придумал присобачить фантастическое словцо «компьютер» к вычисляющим устройствам! Ну ты вообще, Алан!
Я не слушал, бултыхаясь взад-вперед от их шлепков. Вперился в нее и не мог отлепиться. Красавица! Мыслящая искусственная голова которая совсем скоро будет выбирать оптимальное, решать невообразимые задачи. А может, и говорить.
Мы носились в вулканическом кипении, я с ходу, на листках набросал программу шахматной игры для компьютера. Кто-то смеялся:
- Что ты, Алан! Разве машина сможет играть в шахматы? Там же надо – ду-у-умать.
- Сможет! – взрывался я уверенностью, - она даже сможет выиграть у человека! У самого великого шахматного гения!
Когда-нибудь. Я не сомневался.
А теперь я сомневался во всем. В робких взглядах мне в подбородок-грудь. В осторожных похлопываниях по плечу с шорохом ничего не значащих фраз:
- Держись, Алан.
- Ну как ты вообще?
- Мы так переживаем.
Я не отвечал. Колючий комок в горле мешал, я сглатывал, сглатывал. И не мог сглотнуть.
Из университета я ушел сам. Испугался, что однажды комок расплющит горло и выльется стыдом в потупленные глаза моих друзей. И им будет как-то-не-по-себе. Так, кажется, говорят, когда неудобно. А я не хотел, чтобы им было неловко.
Так я умер для любимого дела.
Гормону эстрогену осталось совсем немного. Доесть мои остатки.
Что от меня осталось? Картинки воспоминаний. Они всегда были яркими. Золотистыми, когда мы с тобой смеялись. Дождливыми, когда расставались. Звучали теплым – люблю, бархатистым – до встречи…
Я перестал видеть воспоминания. Они превратились в далекий размывающийся шум. И вопросы – а было ли это? А если было – со мной ли?
Я стал забывать и тебя. Крошки-булки, американская улыбка, - зачем? Если бы ты пришел ко мне я равнодушно предложил бы тебе чай и попрощался – пора спать.
Спать одному в сыром доме, где даже камин не греет, хотя и пытается делать вид. Я кутаюсь в шерсть и забываю, что у меня когда-то было волнение внизу живота. И тянущая наполненность. И взрывы. Я смотрю вниз и вижу то, в чем нет никакой необходимости. Только лишь помочиться. Оно глупо болтается между ног. Его ощупывает врач и интересуется – была ли у вас сегодня эрекция?
Молчу. Мне стыдно, хотя я давно должен привыкнуть к этому инквизиторскому любопытству. И к висючему уродству. Но доктор выжидает, я хочу, чтобы он ушел и ною в сторону:
- Нет. Ни вчера, ни сегодня. Ничего нет.
Он потирает руки и уходит довольный – замечательно.
Он удовлетворен тем, как проходит моя казнь.
Холодно. Несмотря на то, что я обрастаю пледами и жиром. Жир комкается на моих бедрах, выпячивается крошечными горошинами.
А месяц назад я пошел в ванну. Давно уже что-то тянуло и ломило во всем теле, я стал кряхтеть по утрам, как дряхлый старик. А тем утром понял, что я не старик. Я – что-то другое. Когда разделся и увидел ее. Грудь. Женскую набухшую грудь под ключицами. Не помню, сколько времени я таращился на нее, то закрывая ладонями, то отводя руки в стороны. Так маленький ребенок ночью закрывает глаза, если видит кошмар в приоткрытом шкафу. Он надеется – вот зажмурюсь, открою веки, и кошмар исчезнет.
Мой кошмар не исчезал, он выпячивался и ныл.
Я стал женщиной.
Свалился на пол. Голый, скрюченный, уткнулся в кафельный пол.
Я плакал.
Как много времени дается тому, кто совсем этого не желает. Время обрушилось на меня центнерами минут. Тоннами часов. Я барахтался в нем мухой, попавшей в варенье. Время липло и превращалось в ненужный хлам. Вместе с жизнью.
Когда-то я выбрал химическую кастрацию, не осознавая ее сокрушительный смысл. Все стало ясно. Мой грех был не только твоим поцелуем и памятью о Крисе. Он был молчанием в ответ на «почему» девушки Элизы, когда я в парке хлюпал носом. Отворачивался, вместо того, чтобы объявить правду, - извини, Элиза, но я не могу любить женщин. И моя кара воплотила во мне то, что я не способен был принять. Зато теперь женщина во мне пилит по вечерам мои мозги – вот, Алан, все верно. Чуждое стало тобой. Смирись.
Смирись – так, кажется, говорят все священники. Они правы. Ты ведь знаешь, я всегда верил. Даже когда умер Крис. Ему было семнадцать, а я верил, что его разум не может просто так взять и исчезнуть. Это противоречило бы всем законам и справедливости. Разум – кладезь информации, а информация не пропадает в никуда. Она живет и говорит с нами. Я всегда чувствовал Криса рядом, его свет и вкус, улыбку и дыхание. Все эти годы. Ты похож на него. А иначе не было бы смысла в крошках на моих брюках.
Теперь он-ты размылся, свет, цвет, вкус – что это? Я уже не знаю. Люди-судьи доказали мне мою порочность. И я мерзну в своем доме только с ней одной.
Ты задумывался о смысле библейской истории? Грехопадение. Вкушение плода от древа познания добра и зла. В народе этот фрукт считают яблоком. Я наглотался достаточно и добра и зла и познания и того, о чем забыл. Того, о чем писал тебе в письмах. Наверное, осталось откусить последний кусочек. Народ, осудивший меня, желал видеть мой грех. Чужие грехи искупают собственные, а я всегда хотел лишь быть полезным.
Смотрите. Я приготовил яблоко. Обычно пишут записки, винят кого-то. А мне кого винить? Ведь осудили меня. Пусть будет яблоко. Они поймут. Когда-нибудь…
Вот оно, на столе, зеленое с розоватым бочком. И шприц, мой хладнокровный палач, - привет приятель, - говорю ему, - ты готов?
Только сейчас в шприце не эстроген, нет, он выполнил свою задачу. Цианид. А какая, собственно, разница? Машина-Тьюринг давно сделала свой выбор, альтернатив не существует.
Я знаю, что буду чувствовать, все же я любил химию.
Сначала одеревенеет язык. Станет невозможно дышать, наверное, будет больно, но совсем чуть-чуть…
А даже если станет очень больно, ну и что? Ведь мучиться и хрипеть будет не мое тело – оно давно умерло. А чужое мне не нужно.
Ну вот и все. Пора.
Ты знаешь, мне совсем, совсем не страшно…
__________________
Тело Алана Тьюринга было найдено утром 8 июня 1954 года в его доме. Ему было 42 года. Рядом на столе лежало надкушенное яблоко, пропитанное ядом.
Он покончил с собой и никогда не узнает, что в его честь в Лондоне открыли памятник. И вписали его имя в плеяду таких имен, как Ньютон и Эйнштейн.
Он никогда не узнает, что эмблемой корпорации Эппл стало то самое надкушенное им яблоко…
Наверное, это на самом деле не так уж важно. Как неважны для меня многие слова и дела британского премьер-министра Гордона Брауна. Безразличны почти все его слова, кроме двух.
Всего лишь двух слов, что он произнес летом 2007 года от имени народа, осудившего Алана Тьюринга.
Всего два слова:
- Прости, Алан.
© Copyright: Мария Ильина, 2011, proza.ru
Profile PMOffline

svetozar

Gender:
Male
Longevity:
8 years 5 months
Posts:
2911
Sympathies:
1091

Location: Город Ангел-Гей

Torrent stats
Само наше появление здесь создает конфликт -ЧАСТЬ отделилась от ЦЕЛОГО , от мирового сознания, нарушена гармония целостности Какой бы ни была эта часть - великой или малой, кучей дерьма или самородком на дороге, но она не обретет гармонию, пока не вольется , как капля в океан.. Любая капля изначально несет в себе весь океан... Каждый индивид несет в себе вселенную.. И можно ли здесь обрести истинную свободу? Свободу от чего? От выбора среди хаоса частей? Но любая отвергнутая часть будет набирать силу и и желать быть признанной - ведь она так же имеет право на существование...Сегодня вы отрицаете в себе гомосексуальность, завтра она начнет вас доставать... Здесь нет выбора - есть только принятие - как океан вбирает в себя все капли мира, так и человеческое сознание должно вобрать в себя весь спектр существования, ибо оно никогда не обретет целостность, если будет отвергать свою часть... Назвать грехом отделение от целого? И может ли часть судить целое? Не совершает ли церковь самый тяжкий грех, когда она сама являясь только мизерной частью, судить о целостности и гармонии? Что она знает о гармонии вообще?
Когда-нибудь он заговорит и скажет – я выбираю. И чем тогда он будет отличаться от тебя или меня? Ведь он обретет свободу, а не свобода ли делает нас людьми?
Сможет ли компьютер стать человеком? Если он избавится от программы выбора...Но тогда он опять станет куском железа... Сможет ли человек обрести свободу? Но тогда он потеряет индивидуальность и вольется в океан сознания.... Что Алан Тьюринг и сделал.... (ИМХО)

Post 26-Nov-2011 03:50 (after 9 hours)

Quote

Profile PMHidden

Ai

Gender:
Male
Longevity:
7 years 6 months
Posts:
14

Torrent stats
здорово!очень понравился необычный стиль повествования.задело.

Post 29-May-2012 22:10 (after 6 months 3 days)

Quote

Profile PMOffline

KRISS21

Gender:
Male
Longevity:
7 years 10 months
Posts:
661
Sympathies:
2

Location: Кострома

Torrent stats
Lynx
Спасибо, узнал кой что новое, под впечатлением.....

Post 31-May-2012 18:32 (after 1 day 20 hours)

Quote

Profile PMOffline
Display posts:    

Current time is: 08-Dec 13:33

All times are UTC ± 0



You cannot post new topics in this forum
You cannot reply to topics in this forum
You cannot edit your posts in this forum
You cannot delete your posts in this forum
You cannot vote in polls in this forum
You cannot attach files in this forum
You cannot download files in this forum
Яндекс.Метрика Гей каталог BlueSystem.Ru Голуби - только интересные гей-сайты!